Евгений Гаркушев

Вчера просматривал сборник своих рассказов «Плюшевые самураи», выпущенные рижским издательством «Снежный ком», и наткнулся на почти забытый мной рассказ «Тонкости воспитания», который в рабочем варианте назывался «Ад на время». Написал его, и как-то забыл. А текст интересный — там и о предназначении человека, и о расплате о содеянном, и о рае и аде, и даже попытки осмыслить жизнь в других измерениях — не в параллельных вселенных, а именно в мире с отличным от нашего количеством временных и пространственных координат.

Евгений Гаркушев

Тонкости воспитания

 - Мордой в землю! Ноги на ширину плеч!
 Безрукова сбили на пол, обшарили — наверное, в поисках оружия, попутно избавив от денег и документов, заломили руки назад и сковали наручниками. Потом залепили рот скотчем. Твердый паркет больно впивался в тело, суставы рук выкручивало.
 - Лежать, не дергаться! — приказал все тот же грубый голос. — Взяли его, потащили.
 Рванули за руки так, что Семён от боли потерял сознание. Очнулся уже в машине. Опять на полу. Мокрый резиновый коврик холодил щеку. От него мерзко пахло.
 А как приятно все начиналось! В баре «Кристина» Семён познакомился с хорошенькой полной блондинкой лет двадцати пяти — тридцати. Слово за слово, женщина представилась как Дарья Громова. То, что она назвала фамилию, заставило усомниться в том, что дама — проститутка. Сначала такие предположения имелись — слишком уж одиноко сидела она за столиком. А когда Семён зачем-то назвал свою фамилию, Дарья защебетала:
 - Ах, журналист Безруков? Тот самый? Из «Городской судьбы»? Нашей замечательной газеты?
 Семён был удивлен. Если бы она закричала: «Из этого мерзкого таблоида», реакция девушки была бы ясна. Но «замечательной газетой» «Городскую судьбу» могла назвать или полная идиотка, или сумасшедшая поэтесса, которая мечтает тиснуть свои стишата где угодно и надеется, что в таблоиде, если кого-то подмазать, ее вирши возьмут. Впрочем, когда женщина мила — зачем ей ум? После того, как Безруков представился, она так и начала к нему льнуть. Вечер обещал быть интересным…
 Щедро подливая новой знакомой шампанское, Семён гладил ее спинку. Постулаты нейролингвистического программирования, которые Безруков изучал последние несколько месяцев, утверждали, что такие действия вызывают у объекта неосознанное доверие и приязнь. Вроде бы, невинно, а очень помогает в общении с женщинами.
 То ли программирование давало о себе знать, то ли вторая бутылка шампанского сделала даму сговорчивее, то ли фамилия Семёна произвела магическое действие — когда Безруков предложил Даше взглянуть на его коллекцию марок, женщина, не колеблясь, согласилась.
 Они взяли такси, приехали на квартиру к Семёну, и журналист, привыкший брать быка за рога, набросился на Дашу прямо в прихожей. Однако, та стала отбиваться. Помогая девушке преодолеть ложную скромность, Безруков сбавил обороты, но упорно тащил новую знакомую в спальню. Она так трогательно и возбуждающе умоляла оставить ее в покое…
 А потом раздался страшный удар в дверь, и Семёна уложили на пол в его собственной квартире. Подставка, кто бы сомневался. И он, прожженный папарацци, не распознал такого элементарного развода!
 Вот только куда его тащат? Выгребли бы все в квартире, забрали деньги — и дело с концом. Может, это наезд кого-то из властьимущих, которых Безруков не раз задевал в статьях? Тогда стоит ждать ночи в обезьяннике и обвинения в попытке изнасилования. Дурак, какой же он дурак!
 Тем временем коварная Даша разговаривала с кем-то из похитителей:
 - Ведь он подонок, правда?
 - Еще бы. Редкая мразь. Даже по физиономии и прическе заметно.

 - Жаль, не убийца. Но растлитель, пожалуй, даже лучше.
 - Вам виднее, Дарья.
 Автомобиль остановился, Семёну завязали глаза и вытащили из машины — на этот раз действуя немного аккуратнее. Шумели мокрые листья — рядом росли деревья или кусты. Пахло дождем, что неудивительно — моросило с утра.
 Скоро откуда-то потянуло жженой пластмассой и формальдегидом. Шаги звучали гулко. Не иначе, они вошли в огромный ангар. Зачем его сюда притащили? Семёну стало не по себе… Не так давно он хотел сочинить «правдивую историю» о гладиаторских боях на одном из заброшенных заводов в промышленной зоне города. Что, если его фантазии — не просто фантазии, и сейчас ему предстоит нечто подобное? Драться Семён не любил и не умел — он зарабатывал на жизнь мелкими укусами оппонентов.
 - Привязывайте его к креслу, — приказала Дарья.
 - А точно не сдохнет, Дарья Михайловна?
 - Не должен, — с легким сомнением в голосе ответила женщина. — С ума сойти может, или парализует. Умирать ему, вроде бы, незачем.
 - Мы на мокруху не подписывались! Какой бы он гад ни был.
 - Не беспокойтесь. Он выйдет отсюда другим человеком. Руки вам целовать будет — если сможет.
 - Нет уж, мы рисковать не станем. Обойдемся без его поцелуев — мы его не знаем, он нас.
 - За работу, ребята.
 Наручники расстегнули. Семён рванулся из последних сил — готовилось что-то страшное — но его тут же ударили в живот и швырнули в кресло. На голову надели обруч, руки пристегнули к подлокотникам. Безруков хотел закричать, но смог только сдавленно замычать.
 - Пластырь ему снимите. Задохнется, не ровен час, — приказала Громова. — А ты, Безруков, смотри. Смотри и запоминай. У меня аппаратура включена, но на аппаратуру надежда слабая.
 Пластырь сдернули, и Семён заорал во весь голос — тонко, пронзительно. Кто-то из мужчин засмеялся. А потом Безрукову сделали укол и его повело…

***

 Тело словно бы затягивали в стальной корсет. Не только грудь, но и ноги, руки, каждый палец и, что самое мучительное, голову. Казалось, что она сейчас лопнет. Таких жутких ощущений Семён не испытывал с того времени, как его угостили дешевым аналогом ЛСД, и он провалялся в болезненных галлюцинациях три часа.
 Боль не стихала, но в конце концов Безруков к ней привык. Как ни странно, возвращалось зрение. Он не освободился из кресла и не скинул повязку с глаз — просто почувствовал, что, несмотря на ужасный корсет, может двигаться. А перед глазами словно бы возникла черно-белая линия. С каждой минутой она обретала яркость, контрастность и рельеф. На линии что-то шевелилось. Она мерцала. Семён летел к ней, втискивался в нее, растворялся в черно-белом свете, который, по мере этого, обретал краски. 
 Блуждание по линии длилось долго. А потом линия обрела цвет, перевернулась, и Семён очутился словно бы на рисунке художника абстракциониста. Он и не думал, что такие ощущения реальны. В его видении мира отсутствовала глубина. Была высота, протяженность, а глубины не имелось вовсе. Он мог рассматривать то, что творится вокруг, глядя словно сквозь узкую, нереально тонкую щель, а мог словно бы воспарить над плоскостью — но только сознанием. Тело оставалось приковано к двум измерениям.
 Запахов не ощущалось. На ощупь все было тягучим, а кое-что — липким. Каждое движение причиняло боль, прикосновения к любому предмету тревожили — словно все части тела Безрукова были поцарапаны или обожжены. В небе — если это можно было назвать небом — пылала ярко-лиловая арка.
 - Вот, еще одна гнида. Растлитель! — послышался тонкий голосок позади.
 Семён изменил ориентацию своего тела — слово «обернулся» не подходило для описания движения здесь — и оказался лицом к лицу с двумя существами — голыми, серого цвета, ростом ему по плечо. Ходили существа на двух ногах, морды имели крайне отталкивающие — подобие свиного пятачка вместо носа, узкие щелки глаз, отсутствие ушей и длинные лапы с шестью пальцами и перепонками.
 - Я не растлитель, — подумал Безруков, и слова словно трансформировались в подобие звуков — то ли бульканье, то ли пищание. Женщин ему соблазнять доводилось, но с малолетками Семён дела не имел, да и вообще, откуда о его проказах могли знать здешние обитатели?
 - Щелкопер, сволочь, — коротко заметило существо, которое было пониже.
 - Откуда вы знаете?
 - Да у тебя этикетка на хвосте висит, — заявило высокое существо. Будем знакомы, Аш. Тебе страшно?
 - Вы — Аш?
 - Да уж не ты, гад. Выходит, не страшно…
 С этими словами Аш взмахнул лапой и наотмашь ударил Семёна по лицу. Тот не успел закрыться. Боль была такой, что, казалось, голова лопнет. Помешали только стальные тиски, в которые она была зажата.
 - Почему вы меня бьете? — возмущенно подумал Семён, и его мысль писком разнеслась вокруг.
 - По голове! — мерзко, ледяным смехом рассмеялся мучитель. — И еще сейчас добавлю.
 Спутник Аша спросил:
 - В город его потащим?
 - Он здесь ненадолго, — скривил пятачок тот. — Выбьем из него все, что можем, здесь. Или в норе. Как получится.
 Безруков опять изменил ориентацию — и рванулся прочь. Сейчас он сообразил, что убегать можно не только вперед, но и вбок. Преследователи при этом словно бы уходили на другую плоскость — глубина не появлялась, только слои плоскости менялись.
 - Гнида, во времени уходит! — прокричал Аш. — Освоился… В обход, Иги!
 Как обходил его спутник Аша, Семён не понял. Его остановил сильный удар. Когда человек свернулся в клубок, Иги достал из кармана какое-то приспособление и быстро приложил к коже Безрукова. Того словно ударило током — но болезненные ощущения не были самым неприятным. Накатила тоска, что не сравнится ни с похмельем, ни с ломкой после наркотиков.
 - Что за хрень? — почти прокричал Иги — так возмущенно прозвучала его мысль.
 - Да он жив, козел, — заявил добравшийся до Семёна и в очередной раз пнувший его Аш. — В коме, что ли? Не пойму.
 - Не убивайте! Не убивайте! — умолял Безруков.
 - Он еще и не врубается, — заметил Иги. — Ты здесь гость, животное. Тебе повезло. Но мы постараемся… Постараемся тебя не отпустить. И не убить. Зачем же нам тебя убивать? Ты нужен нам здесь…
 - Ах, какой букет…
 Аш словно принюхался к Безрукову, и это движение существа привело Семёна в ужас.
 - Ты как сюда попал? Отвечать! — прокричал Иги, доставая еще один прибор — палочку, загнутую на конце. Ей он начал тыкать в Семёна, отчего по телу его проходили волны ужаса и беспокойства. Хотелось выть и кататься по земле, рвать на себе волосы; может быть, откусить язык.
 - Меня заслали… Поймали… Усадили в кресло! Громова! Она обещала, что я не умру.
 - Вот трассер, — Иги схватил Безрукова за руку. — Это шпион!
 - К высшим его?
 - Уйдет. Уйдет, гад! Давай на месте потрошить?
 - Что толку? Лучше потащим в нору. Оттуда хоть вверх, хоть вниз трудно вырваться.
 - Так и сделаем!
 Чудовища схватили Безрукова и повлекли куда-то сквозь время и пространство. Движение времени ощущалось, словно со стороны — Безруков понял, что здесь две временные координаты — иначе как он мог перебирать плоскости пространства? На ходу Семён попытался отбиваться, но Аш извлек еще один прибор, незамысловатую штучку в форме хлыста, и Безруков, терзаемый болью, изо всех сил поспешил за своими мучителями — несмотря на то, что твердо знал: тащат его в ужасное место, и там будет еще хуже. Сил бороться не осталось.
 - Только бы его не забрали те, снизу, — шептал Аш. — Он ведь остановился в падении только на время… Ему глубже надо… Какой сочный кусочек!
 - Отчего я остановился? Зачем я вам нужен? — спросил Семён.  Сознание, затуманенное с того самого момента, как он очутился здесь, понемногу прояснялось. Что это за твари? Почему они мучают его? Почему он им подчиняется, вместо того, чтобы убежать? А, может, напасть на них? Они не выглядят крепкими — опасными могут быть только приспособления, которые Аш и Иги используют как оружие.
 - Ты — пища, — ясно и просто ответил Иги. — Источник пищи. Ты нам нужен.
 - А вы мне не нужны, — прошептал Семен, и тут же его ударили с двух сторон.
 Он был бы рад потерять сознание — боль стала невыносимой — но осознавал все. Монстры тащили его к какому-то уплотнению в ткани мироздания — аналогу горы, или болота — не поймешь.
 Воздух вокруг сгустился. Перемещаться стало труднее. Пещера — не пещера, какая-то дыра в ткани мироздания дышала жаром и тоской. Тут было хуже, чем наверху, или вне — понятия направлений терялись в этом мире. Семёна одолел приступ клаустрофобии. Его раздавит. И еще раз. И еще… Выхода нет!
 К стенам пещеры были прикованы люди. Мертвенные, черно-белые лица, подсвеченные адским пламенем, искаженные страшной мукой. Стоны, плач и скрежет зубовный…
 - Пустите, пустите! — заверещал Семён. — Я не хочу! Я не умер! Я все понял!
 А навстречу им откуда-то из глубины, словно из-под земли, или из потоков лавы поднялось огромное мохнатое существо в два человеческих роста, согнуло рогатую голову под низким сводом и пророкотало:
 - Превед, журнолистег!
 Слова — на этот раз Безруков слышал именно искаженные слова, а не мысли — причиняли физическую боль. Фраза оказалась совсем не забавной…
 Потом существо оскалилось, показав острые черные зубы в два ряда, и Семен начал проваливаться сквозь пол в раскаленную лаву.
 Он барахтался, цеплялся за стены, упирался в грунт ногами и пытался уйти прочь по временному потоку. Хотя бы немного замедлить падение. Аш и Иги достали хлысты и лупили его по спине, голове, по ногам, но Семён держался. Знал, шкурой чувствовал — провалишься вниз, и дороги назад не будет. Это хуже смерти, хуже любых мук.
 И тут в голове Безрукова каким-то чудом раздался голос Дарьи:
 - Возвращайся.
 Боль отступила, двигаться стало легче. Потом что-то светлое и бесформенное подхватило Семёна и прямо сквозь стену выдрало его из пещеры — под светящуюся лиловую арку, под плоское небо.
- Мы тебя достанем! Мы ждем! — бесновались внизу Аш и Иги. — И того, кто послал тебя, ждем особо. Ведь она такая же растлительница, хотя мнит себя спасительницей!
Голоса замирали вдали. Безруков растворялся в облаке и шептал:
- За что мне это? За что? Спасите!
Осознание, почему он здесь, и за что наказан, приходило словно само собой — как чистое знание, как прозрение. Он не убивал, не грабил, воровал редко, да и то — идеи. Но он был хуже убийцы. Потому что убийцами и ворами из-за него становились люди, потому что своими словами, своими статьями он пробуждал в них жажду наживы, ненависть, безверие, похоть, зависть. Он топтал светлые идеалы, ничего не давая взамен. Подсовывал людям пустышку. Он и правда был растлителем духа.
Но, похоже, приговор отсрочили. То ли Даша пощадила его, то ли законы этого мира не позволяли забрать Семёна, пока он жив. Осознание того, что он не умер, наполняло душу таким счастьем, что хотелось кричать. Это — не навсегда. Это прошло. Еще можно что-то исправить!
Семена вышвырнуло на пустынную равнину. Мир словно обрушился на него — вернулось третье измерение, предметы обрели глубину. Безрукова мучила жажда, терзала боль. Но он снова был в объемном мире, и время здесь текло медленно и привычно. Надо было идти, и Безруков пошел.
Когда сил не оставалось, он увидел тоннель и спасительную тьму в его конце. Семён рванулся туда и, наконец, потерял сознание. Очнулся он уже в кресле.
Дарья стояла перед ним в одиночестве. В руке она сжимала небольшой пистолет, и, похоже, была готова выстрелить в любой момент.
- Не надо! Пожалуйста, не надо! — попросил Семён. — Я понял. Я все понял. И руки вам буду целовать, и землю есть. Отпустите!
Громова усмехнулась.
- Может быть, ты думаешь, что я накачала тебя наркотиками?
- Нет. Я был в аду и вернулся. Отпустите меня.
Девушка ослабила ремни, и Безруков вывалился из кресла кулем. Из глаз его лились слезы.
- Вы стали другим человеком?
- Да. И я очень вам благодарен. Правда.
 - Не будете больше писать плохих статей?
 - Я не могу писать хороших. Меня этому не учили. И читателям интересно то, что пишу я. Обслуживаю интересы публики…
 - Может, тогда лучше вообще не писать?
 - Как-то прежде не думал. Наверное. Спасибо вам, Дарья. Устроюсь дворником. Или кочегаром в котельную. Может быть, сочиню роман… Хотя нет, лучше и от написания романа воздержусь. Кто знает, каким он выйдет? Романы опасны…
 - А что же вы будете делать для души?
 - Разведу цветы в палисаднике. Или куплю собаку. Да просто буду бродить по улице, слушать, как шумит в ветвях ветер, как поют птицы. Что может быть прекраснее? Я и прическу сменю. Постригусь коротко. Хотя это ведь неважно! Важно совсем другое… Вы видели что-то с помощью своих приборов… Видели?
- Кое-что.
- Вы все равно не представляете, как здесь хорошо, по сравнению с теми краями… Вы вытащили меня оттуда… Нет, не вытащили. Вы меня туда послали, но я благодарен. Я ведь не знал. А теперь знаю.
 - Мой долг — помогать людям.
 - Да. Конечно, — отползая от кресла, согласился Безруков. — Только вот те твари… Из ада… Они сказали, что очень вас ждут. Твердили что-то о свободе воли, и о том, что нельзя решать за других. Но, наверное, они лгут? Демоны ведь всегда лгут?
 Безруков встал перед Дарьей на колени, поцеловал землю, потом поднялся и вышел на нетвердых ногах. На улице он дико расхохотался, вновь опустился на колени и напился воды из лужи. Она была дивного, освежающего вкуса с легким привкусом ила, прелых  листьев, машинного масла, и так чудно пахла бензином!